Интервью с Ковалевым

0020i
Периоды 7 - 8
Интервью

Источник: Устное свидетельство Ковалева Василия Ильича
Хронология:
География: Cмоленск Кишинев
Конфессия: баптисты Совет Церквей
Персоналии: Руденко Слободчиков Астахов Мельников Хорев
Особые пометки: Жизнь общин Репрессии Разделение

КОВАЛЕВ ВАСИЛИЙ ИЛЬИЧ

г.Кишинев, ул. Спатару 19/1 кв.65

Мать и отец у меня были православными, отец часто выпивал. Верующих в нашей семье не было, то есть христиан, были только православные.
Я с детства пас коров, вместе с женщиной соседкой. Она мне и рассказывала о Христе, о том, как его мучили, как набили в бочку гвоздей, и его катали в бочке. А я слушал и думал, что вот если бы я тогда был, я бы спрятал его, и он был бы мой. Вот так по детски я рассуждал.
Родился я в Смоленской области, Руднянский район, село Осиновка. Тогда мы жили на хуторах, потом нас перестроили перед войной в один поселок, который назывался Лешня. И вот там был сосед баптист, к которому я любил ходить и слушать о чем он говорит. Он рассказывал, давал мне Новый Завет, я читал его. Я поверил, и было собрание из нескольких сел. Собрание проходило в нашем селе. В нашем селе собирались братья из разных сел, во время оккупации. Он пригласил меня на собрание, я послушал, мне понравилось, я поверил. Но потом меня взяли по мобилизации, всего четыре человека, и отправили в город Смоленск. Забрали как солдат, учиться в ФЗО. Учился я на печника, но я не выучился на печника, так как военное время было трудное.
В 1945 году 15 мая я попал на христианское собрание. Я нашел собрание, но просто ходил. Один старец сказал мне, что мне надо сказать Богу. Я спросил, что именно. Он сказал, что я знаю. И вот я пришел в собрание; один брат помолился, другая сестра, и когда я сказал: "Господи!", с меня как гора упала с плеч. Появилась радость и любовь ко всем. Это произошло в 1946 году. Так вот я покаялся.
Община была небольшая, человек тридцать. Так я стал ходить на собрание, подал устное заявление на то, чтобы меня крестили. И в 1947 году я был крещен на реке Днепр в городе Смоленске. Здесь я женился и мы поехали в Кишинев, и мы уехали в Кишинев. Это было в 1949 году. Моя теща Морозова знала верующих здесь. Церковь находилась на улице Вокзальной. Потом мы переехали в Оргеев. Затем я завербовался на год, на работу в город Керчь. Первоначально в церкови все было хорошо. Все были дружны. Но затем когда мы "узнали" о том, что братья связаны с КГБ. Как мы узнали об этом? Было распространено послание о том, что Карев сказал как-то, что инструктивное письмо и положение - рельсы, по которым можно войти в царство Небесное. И сразу воздвигли гонения на тех, кто не хотел принимать инструктивное письмо. Суть его состояла в том, что собранием должны руководить "тройки", т. е. три руководящих брата. И никому нельзя проповедовать кроме них, ни приезжим, никаким другим. Нельзя петь приезжему хору и т.д. Только они сами имеют право говорить и все. Один раз приехали братья из Бендер. И после собрания несколько хористов и регент стали петь гимн "Дорогое обещанье", да так проникновенно, что я не слышал никогда. Когда они хотели спеть второе пение, вышел Иван Тимофеевич Слободчиков, пресвитер, и сказал, чтобы все расходились, так как собрание закончено. Тогда мы и поняли, что они ничего не могут делать без КГБ. Что те скажут, то те и делают. И вот когда мы узнали, что они связаны с КГБ, началось отделение. Тут приехали Крючков, Прокофьев, которые показали документы, компроментирующие центр. Таким образом, мы уже знали и положения в документах против них. И так мы решили отделиться. Были такие братья, которые поняли это все. Это в первую очередь Григорий Антонович Руденко, пресвитер, который возглавил нашу группу. А в церкви в это время исключали тех, кто не принимал этих положений. Церковью в это время командовали Иван Тимофеевич Слободчиков, Поломарчук. Старших пресвитеров присылали из Москвы. И говорят, что "видели" как Астахов, присланный из Москвы, платил "взносы". И вот в нашем доме собрались передовые братья, которые не хотели видеть всего этого. Цель была - собрать наше собрание. И так мы избрали Руденко нашим пресвитером. Брат Руденко перед этим сидел десять лет в тюрьме. Причина была следующая: на проповеди он сказал, а это был праздник жатвы, что "эти прекрасные яблоки не Семеренко создал, но Бог". Однако это был лишь повод. Его кто-то выдал, точно кто я не знаю, но Иван Тимофеевич был свидветелем. По крайней мере, дети Руденко после всего этого отошли от Бога. Иван Тимофеевич не раскаялся, но прощения просил у Григория Антоновича. В общем, в результате всего этого, образовалась группа передовых братьев, и собираться мы стали у нас, на Атаваске.
Многим братьям дали по 15 суток, за то что не приняли положения. Так брат Давний был кассиром, а Фрол Романович Астахов решил побелить свою квартиру за счет церкви. Давний ему отказал. Ему тоже дали 15 суток. Когда он прочитал обвинение, то сказал, что за такое надо дать не 15 суток, а 15 лет. На что следователь ему ответил, чтобы он не беспокоился, так как посадили его не они, а его же братья. Тогда братья ему сказали, чтобы он сдал кассу. Он отказался, сказав, что это решает церковь. Но также он понял и то, что все здесь связано с КГБ.
Так что противоречия нарастали, и все, что делали братья, старшие братья не давали делать. Об этом узнавало КГБ. Был такой брат Мельников, о котором мы узнали следующее: брата вызвали в КГБ, и сказали послушать о чем говорят на партийном собрании. И там он увидел Мельникова, как тот говорил: "Товарищи, столько-то церквей закрылось уже и т.д.". И вот когда на проповедь взошел Мельников, этот брат сказал: "Сойди сам, или я тебя стащу". Он спустился...
Вот ввиду всего этого стали мы собираться отдельно. Мы общались друг с другом по домам, собирались в палатке на Почтовой. Правда нас часто выгоняли, травили собаками, но мы продолжали собираться там. С членами церкви на Ильинской мы продолжали общаться, но относились к ним, как к плотским.
Власти сажали наших служителей, Борис Михайлович Гладкевич сидел дважды, судили его открытым судом. На центральной улице. А суд показывали по телевизору. И я был также среди свидетелей. А вокруг здания было много сотрудников органов, переодетых в штатское. Одна женщина шла с базара, и просто спросила кого судят. Так ее тоже забрали в машину, и привезли в участок. Она возмущалась, говорила, что ребенок дома сидит и ждет ее. Ее все-таки выпустили.
Потом вызывают и меня. Спрашивают, знаю ли я его. Я говорю, что знаю, и знаю как хорошего человека, который не делал ничего противозаконного. Тогда они выключили камеру. И так все остальные. Тогда весь этот фарс с телевидением прекратили, потому что никто не лжесвидетельствовал. Вызывали только наших, нерегистрированных. В итоге ему дали два года. В вину ему выдвинули совершенно безумное обвинение - "сорвал уборку кукурузы". Защиты не было, он сам защищался. Он спросил:
- Когда мы были в этом селении.
Ему отвечают:
- В мае.
- А уборка кукурузы ведь обычно в сентябре?!
На это ему ничего не ответили. Ни судьи, ни кто. Зал молчал, и удивлялся. Но и не возмущался открыто.
Судили Хорева. Того самого, который приехал из Ленинграда. Судили его за Слово Божие. Вообще судили только служителей. А простых верующих могли судить только за печатание литературы. А литературу мы печатали, были офсетные машины, двусторонней печати. И когда находили - то сажали.
К православным и регистрированным относились власти нормально, считая их лояльными. Но только не к нам, так как считали нас опасными. И послабление пришло уже ближе к перестройке.
А разделение должно было быть, ибо в противном случае КГБ прочно бы осело в церкви. И церкви бы были бы закрыты. У КГБ была цель закрыть все церкви.
Был такой случай. Вызывают пресвитера из регистрированных к уполномоченному. Говорят, почему это у вас стихи стали читать, дети участвуют в служении? Он отвечает, что это не только у нас, но и у отделенных. А уполномоченный говорит, что им можно, так как они не под законом, а под благодатью. А вы приняли закон, так извольте его исполнять. Вот так.
А официально принять закон и затем его не исполнять - так никто не делал. Даниил так не делал, наоборот открыл окна в сторону Иерусалима, и громко молился. И хоть был брошен был в ров, но Господь сохранил. Так было и с Седрахом, Мисахом и Авденаго. Поэтому разделение было нужно, иначе и церкви бы не стало.
А послабление, которое делали власти для регистрированных, нужно было для того, чтобы они не стали нерегистрированными. Все делали они хитро. А время было действительно очень тяжелое. Многих с работы снимали. Я был для них не опасный, но и меня однажды вызвали в милицию, и предложили смотреть внимательно, нет ли врагов советской власти и строя. Я согласился, но когда они стали спрашивать кто у нас в церкви проповедует, я сказал что служить им не буду, так как понял куда они клонят. Они сказали, что если я буду ссориться с ними, то меня посадят. Но я не поддался на их уговоры.

А то, что сейчас церковь наша разделилась, то здесь особая история, ведь в этой регистрации нет никакого вмешательства в церковные дела. А само разделение в основном сделала жена Хорева. Она так его обработала, что когда он вернулся из тюрьмы, он даже не зашел к нам поблагодарить, что мы поддерживали его семью и молитвенно, и материально.
Мы им послали письмо в церковь, чтобы они прочитали в церкви, но этого так и не произошло.

Когда нас гнали, то церковь горела любовью. А сейчас не так. Свобода принесла охлаждение, стали бизнесу уделять больше времени, чем Богу.